Логотип персонального сайта В.М.Стецюка
Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Этногенетические процессы в… / Культурно-языковые контакты населения Восточной Европы

Культурно-языковые контакты населения Восточной Европы


Хорошо известно, что заимствования являются важным источником информации о культурном отношении между народами на разных этапах истории. Когда мы обратимся к предыстории, заимствованные слова и другие «заимствованные» элементы умножают свое значение как свидетельство предыстории народа и его контактов с другими народами. Такие лингвистические данные часто являются лучшим имеющимся доказательства, особенно если они могут быть соотнесены с археологическими свидетельствами. Для некоторых областей и периодов, это единственный источник информации. По этой причине они требуют и заслуживают того, чтобы подходить к ним на систематической основе (Andersen Henning. 2001, 1).


При заимствованиях из одного языка в другой, кроме фонетических превращений, очень часто происходят смысловые трансформации заимствованных слов, значения которых могут варьироваться от близких до антонимичных. Иногда превращение смысла носит неожиданный, но, тем не менее, логический характер, что можно показать на таком примере. Мы пришли к выводу, что творцами трипольской культуры было какое-то семитское племя. Из языка трипольцев, стоявших на более высоком уровне развития, многие слова были заимствованы соседними тюрками и индоевропейцами. Учитывая земледельческий характер этой культуры, можно предполагать, что в их языке существовали слова подобные ивр. דוֹחַן (дохан) "просо" и דגן (даган) "зерно, хлебный злак", заимствованные тюрками при меновой торговле с раширением их семантического поля. В современных тюркских языках подобные слова приняли значения "зерно", "семя, семячко", "род", "племя" (чув. тăхăм, тур. tohum, карач., балк. тукъум, туугъан, каз туған, тат. туганлык, туркм. доган, тохум, гаг. тоом, кирг. тукум и др.). Правда, слова этого семантического поля трудно отделить от исконно тюркских, происходящих из др.-тюрк. toγ- "рождаться", являющегося так же, как указанные семитские слова, ностратическим наследием. Понимание зерна как товара привело к переосмыслению слова в этом направлении и в некоторых языках могло дать название другим товарам, таким как соль, скот и под., ср. чеч. даьхни «имущество, скот» (аь – гласный переднего ряда), каб. дыжын "серебро". Не исключено, что в тюркских языках какое-то из подобных слов после метатезы приняло форму *tanag/tȁng и получило значение "деньги" (ср. чув. тенкĕ "серебрянная монета", каз. теңге "монета, деньги" и др.).

Сводная таблица лексических соответствий между индоевропейскими, финно-угорскими и тюркскими языками и определенные ареалы поселений носителей отдельных языков позволяют сравнивались чистые бинарные соответствия между индоевропейскими и финно-угорскими, индоевропейскими и тюркскими и между финно-угорскими и тюркскими языками. Такие соответствия помогают изучению культурных связей населения Восточной Европы во времена энеолита и бронзы. Особенно релевантный материал может дать изучение более тесных взаимосвязей именно тех языков разных языковых семей, ареалы которых граничат между собой, то есть ирано-вепсские и ирано-мордовские, армяно-тюркские и, в частности, армяно-огузские (гагаузские), марийско-тюркские, венгерско-тюркские и т.д.


В данноми изложении, за редкими исключениями, не ставится целью этимологизация соответствий и установление языка-источника заимствования. Это може быть следующим шагом исследований узкими специалистами. При поиске соответствий не исключалась возможность того, что давние языковые связи могли быть искажены позднейшими заимствованиями и интрузиями, как это имеет место, к примеру, в случае германских и финно-балтийских языков. Следует также отметить, что при составлении таблиц ощущался недостаток лексического материала для некоторых языков в связи с отсутсвием или недоступностью для автора полных словарей. Особенно важным в этом отношении является полнота лексики вепсского языка.

Как можно видеть по размещению ареала веси на общей финно-угорской территории, данные вепского языка очень важны для характеристики иранско-финно-угорских языковых отношений, и в вепсском языке должно было бы быть значительно большее количество соответствий иранским словам, чем это указано в табл. 7 представленной ниже. Тем не менее, есть очень интересные примеры сепаратных связей вепсского с иранским. Конечно, указанная "сепаратность", как всегда, условна, поскольку никогда нельзя быть уверенным в том, что не найдется какого-нибудь соответствия еще и в других языках. Большинство вепсских слов в таблице являются заимствованиями из иранского, но в те древние времена при отсутствии четкой обособленности языков контакты между соседними племенами развивались безотносительно к языковой принадлежности соседей. Новые слова распространялись с одинаковой скоростью во всех направлениях из места их возникновения, если в них была действительная потребность. Поэтому те древние заимствования подлежат тому же закону распределения, что и слова близкородственных языков, хотя их и нельзя считать изоглоссами в полном понимании слова из-за фонетических особенностей языков разных групп. Тем не менее, корректнее все-таки говорить не о заимствовании, а об иноязычном происхождении отдельных слов. В более поздние времена с ростом этнического самосознания и большей дивергенции языков в своем развития на пути распространения новых слов уже возникали дополнительные барьеры.


Таблица 7. Вепсско-иранские лексические отношения


Вепский язык Иранские языки
azrag – острога ос. arc, курд. erş – копье, тал. ox – стрела.
čopak – быстрый пушт., гил. čabuk, перс. čabok – быстрый.
hobdä – толочь в ступе курд. heweng, тал. həwəng, гил. hawang, пушт. hawanga – ступа.
kanz – семья, kund – община, коллектив многчисленные соответствия в ир.- kand-kant-gund и т. п – село, город.
kezr – колесо gerd – распространенный корень в словах со значением "крутить", "шея" и т. п.
kötkšta – резать скот курд. kotek, перс. kotäk гил. kutək – удар
l’öda – бить тадж. latma – удар, шугн. – lat – удариться, курд. lîdan – бить
opak – страшный гил. bеk, курд. bak, тадж. bok – страх
rusked – красный перс. räxš тал. rəš ягн. raxš и др. – красный
t’üukta – капать курд. tika, гил. tikkə – капля и еще несколько подобных ир. слов в значении "кусок"
toh’ – береста курд. tûz, перс. tus; тадж. tús – береза


Иранско-мордовские языковые связи более известны, чем иранско-вепсские, хотя и рассматриваются обычно в рамках связей финно-угорских языков с индо-иранскими, даже иногда представляются только индийско-мордовские или индийско-венгерские параллели без иранских соответствий, и это создает впечатление одинакового положения др.-индийского и др.-иранского языков относительно финно-угорских. Такой подход является следствием того, что современные специалисты, находятся в плену старых взглядов и выводов, сформированных еще в 19-м столетии на основании первых общих исследований и необоснованных концепций, когда считалось самоочевидным существование индо-иранской общности. Вот типичный пример такого рассмотрения: "Контакт и даже этническое перемешивание индо-иранцев с финно-уграми продолжались в лесостепной зоне Восточной Европы на протяжении всего времени" (Harmatta J., 1981, 79). Однако, при сепаратном рассмотрении индийско-финно-угорских и ирано-финно-угорских языковых связей почти всегда при наличии соответствия, скажем, мордовскому слову в индийском, его также можно найти и в иранском. Это понятно, поскольку ареал иранских языков был ближе к ареалу мордовского, чем ареал индийского.

Итак, приведем для примера только некоторые малоизвестные иранско-мордовские соответствия: мок., эр. кев "камень" – курд. çew "гравий, песок"; мок. паця "крыло" – перс. bazu "рука", ос. bazyr "крыло", пушт. bâzu "рука”, курд. bazik "крыло"; мок. кичкор , эрз. кичкере "кривой" – тал., гил. kəj, перс. käj, ягн. kaja "кривой"; мок., эрз. пенч "ложка" – курд. penc "кисть руки", тал. penjə "лапа", пушт. panja "лапа"; мок., эрз. пона "шерсть" – язг. pon "перо", шунг. pum "пух", эрз. торхтав "мутный" – гил. tarik, пушт. tаrik, тал. toik "темный".

Подсчеты лексических соответствий отдельных финно-угорских языков с общетюркским лексическим фондом дали такие результаты: марийский язык – 55 соответствий, венгерский – 41, удмуртский – 32, мордовский – 29, хантыйский – 22, коми – 21, эстонский – 21, финский – 17, вепсский – 14, мансийский – 14. Кроме того, в марийском и венгерском языках есть очень большое количество изолированных лексических параллелей с отдельными тюркскими языками, есть они также и в мордовских и удмуртских языках. Большая часть из них была заимствована из татарского, чувашского и других тюркских языков в более поздние и даже относительно недавние исторические времена (Деак Шандор, 1961). Приводить примеры многочисленных финно-угорско-тюркских соответствий нет смысла, поскольку отделить древние и позднейшие заимствования в большинстве случаев почти невозможно. Однако возможные взаимосвязи венгерского и якутского языков нельзя объяснить позднейшими заимствованиями, поскольку в исторические времена предки венгров и якутов никогда между собой не контактировали. Больше того – в соответствии с существующими теперь представлениями о этногенезе мадьяр и праякутов – они вообще никогда контактировать и не могли. Если же предки венгров и якутов, действительно, как это показано на карте, заселяли соседние ареалы, то в их языках должны были бы остаться какие-то следы взаимных контактов и их можно найти. Особенно убедительными могут быть сепаратные венгерско-якутские параллели без соответствий в других языках. Интересное соответствие по данным А. Рона-Таша, приводит М. Эрдаль – венгерское выражение «лошадь цвета sar» соответствует якутскому ās в том же значении (в якутском начальное s иногда пропадает) и при этом считает нужным подчеркнуть географическую отдаленность этих языков (Эрдаль Марсель, 2005, 130). Другими примерами могут быть такие: венг. örök "вечный" – якут. örgö dieri "долго", венг. hiúz "рысь" – якут. ÿÿc "то же". В этимологическом словаре венгерского языка (Zaicz Gábor, 2006) слово hiúz обозначено как "Ismeretlen eredetű", то есть неизвестного происхождения, но подаются другие венгерско-якутские параллели: венг. homok "песок" – якут. qumax "то же", отличающегося от общетюркского qum наличием суффикса, венг. hattyú – якут. kütän "цапля"). Последнему слову в значении "цапля" есть соответствия в узбецком, киргизском, казахском, а в значении "лебедь" – хантыйском и мансийском языках. Ареалы всех этих языков очень близки друг к другу. Конечно, могут быть найдены и другие венгерско-якутские соответствия.

Вообще долгое время некоторые лингвисты относили венгерский язык к числу тюркских, настолько много у них общих черт:


Тесное соседство финно-угорской и тюркской областей подтверждается также и известными общими тюркско-финно-угорскими грамматическими особенностями, такими как, например, гармония гласных, отсутствие грамматических родов, выражения притяжательности личными окончаниями, обстоятельственных отношений – послелогами вместо предлогов и т.д. (Деак Шандор, 1961)


Количество индоевропейско-тюркских соответсвий в армянском, греческом, германском, балтийском, индийском и иранском языках приблизительно одинаково и лежит в пределах двух-трех десятков слов. Тюркские слова в славянских языках – позднейшего происхождения (Menges Karl H., 1990, 117). В армянском языке из более, чем двух десятков изолированных соответствий тюркским корням, какая то часть слов могла быть позаимствована уже в исторические времена из турецкого или азербайджанского языков, однако среди них и такие, которые своим звуковым составом свидетельствуют о очень давнем заимствовании. В Первую очередь это арм. antař "лес", которому точно отвечает гаг. andyz "роща, кустарник". Вопрос о взаимных переходах r и s, z в тюркских языках, известный как феномен ротацизма-зетацизма, очень сложен (см. Гипотетический ностратический звук RZ), но эти превращения происходили еще в доисторическое время. Гр. Ачарян в своем этимологическом словаре, не рассматривая возможности его тюркского происхождения, предполагал, что оно происходит от индоевропейского корня der-, означающего “дерево”, и приводит ему параллель в санскрите – vanatara (Acharrjan Hr. 1971). Однако вопрос о происхождении слова в данном случае не имеет большого значения, важним является наличие армяно-гагаузской параллели. В других тюркских языках также имеются слова andyz, но имеют уже отдаленные значения (например балк., башк., кум. andyz «девясил»). Сходство значений армянского и гагаузского слов может свидетельствовать о древних армяно-гагаузских (огузских) контактах, когда носители соответствующих древних праязыков заселяли соседние ареалы на левом берегу Днепра. Граница между ними проходила либо по Пслу, либо по Суле. По Пслу идет граница между степью и лесостепью, поэтому, возможно, именно эта река отделяла скотоводов огузов от охотников протоармян. Те древние контакты подтверждают также изолированная пара арм. gjul "село" – гаг. küü "то же" и арм. gor "ягненок", которое может происходить от распр. тюрк. gozy/kuzy "то же", а также некоторые другие параллели. Но есть еще интересное соответствие, которое бесспорно связывает вместе сразу три области – тюркскую, финно-угорскую и индоевропейскую.В армянском языке есть слово kamur, в греческом γαφυρα а в марийском кувар, которые все имеют одинаковое значение "мост, плотина", а в языке мокша подобное копорь означает "спина". Все они происходят от древнего тюркского слова *kobur/köbür (?) "мост", которое теперь существует во всех тюркских языках (кроме, возможно, хакасского) и имеет формы köpür, küper, kövür (чув. kěper, карач., балк. köpür, тат. küper и т.д.). О том, что это слово было позаимствовано именно из пратюркского, говорит не только широкая его распространенность в тюркских языках, но и тот факт, что кроме слова для обозначения моста тюрки имели общие слова для названий других гидротехнических сооружений и плавучих средств: bög "плотина", gemi "лодка", kürek "весло". Реки в тюркской области относительно небольшие, поэтому тюркам использовать их в различных целях было легче, чем их соседям, и они, очевидно, начали делать это раньше них, о чем и свидетельствуют приведенные примеры. Сэр Джерард Клоусон предполагает происхождение тюркского слова от корня köp- «пениться, кипеть», что совершенно не убедительно. Подобные слова имеются в индоевропейских языках и имееют значение «козел» (лат. caper, кельт. caer, gabor и др.) Очевидно, и в тюркских, и индоевропейских словах содержится еще ностратический корень (именно со значением «козел»), но в тюркских языках слово получило семантическую трансформацию к значению «мост», с которым оно и было позаимствовано в армянский и греческий языки. Позднее в некоторых германских языках появились слова со значением, близким к значению «мост», но они уже были заимствованы из латинского (гол. keper, нем. Käpfer и др.)

Вышеприведенные примеры хорошо вписываются в рамки древних, до сих пор необъясненных армяно-тюркских связей, о которых, для примера, говорит, ссылаясь на наблюдение Бодуэна де Куртенэ, Бирнбаум:


Армянский язык причисляется к арио-европейской отрасли языков, и, действительно, многими своими сторонами он к ней принадлежит, но вместе с тем по некоторым частностям его сторон и вообще по некоторым основным особенностям его необходимо поставить рядом с языками, если не с тюркско-татарскими или урало-алтайскими, то, по крайней, мере с языками, очень близкими к этим последним. Так, например, в склонении отражение в армянском языке мира внешнего, физического, пространственного происходит большей частью на татарский лад (падежи Locativus, Ablativus, Instrumentalis), отражения же отношений общественных является продолжением форм арио-европейских (Genetivus, Dativus, Accusativus) (Бирнбаум Х., 1993, 13).


Учитывая расположение ареала формирования армянского языка в тесном соседстве с тюркской областью (Бирнбаум употребляет вместо "тюркский" принятый на Западе термин “тюрко-татарский" или просто "татарский" – В. С.), можно хорошо понять причину древних армянско-тюркских связей.

Тюркские влияния распространялись, очевидно, не только на соседние ареалы, а даже и далее, вплоть до поселений древних италиков и даже греков. Ареал формирования италийского языка находился на довольно небольшом расстоянии от тюркской области на правом берегу Днепра, поэтому неэтимологизированным на индоевропейской основе латинским словам можно найти лексические параллели в тюркских языках.К тюркско-италийским лексическим параллелям иногда имеются соответствия и в греческом языке. О тюркских влияниях на греческий свидетельствуют и другие факты. В греческом языке имеются суффиксы приближение и удаления(-de и -θen), которые выполняют ту же функцию, что и тюркские послелоги -da, -de и -dan,-den, применяющиеся при образовании локатива с ответом на вопрос где?, куда?, откуда? Сепаратных греческо-тюркских лексических связей довольно мало и это понятно, ибо греческий ареал был отделен от тюркской территории ареалом армянского языка, который должен был быть посредником между греческим и тюркскими языками и к греческо-тюркским лексическим параллелям в принципе должны были быть и армянские соответствия. Однако в более позднее время, как мы увидим далее, дали себя знать греческо-булгарские языковые контакты.

Более полно следы лексических связей индоевропейских и тюркских языков рассматриваются отдельно на этом же сайте

Вообще же, по сравнению с индоевропейскими и финно-угорскими языками среди общетюркских слов мы находим значительно большее количество слов со значениями, которые свидетельствуют о более высоком уровне культуры и общественных отношений тюрок. Материальных свидетельств тюркской культуры сохранилось очень мало ввиду недолговечности используемого сырья – войлока, кожи, дерева и мехов, но особенности тюркских языков позвляют нам давть культуре тюрок должную оценку. В частности, о существовании среди тюрок развитого полеводства и, особенно, животноводства говорят такие общетюркские слова: ajgyr "жеребец", akja "деньги" (первичное значение, очевидно, "стоимость", "цена"), alma "яблоко", altyn "золото", arpa "ячмень", at "конь", bajtal "кобыла", balta "топор", beg "господин", boz "шило", bosaga "порог", bög "плотина", buga "бык", buzagy "теленок", geči коза", gemi "лодка", dary "просо", demir "железо", ejer "седло", inek "корова", it "собака", jaby "конь", jaj "лук", jаl "грива", jelin "вымя’, jigit "всадник", jorga "иноходь", kazan "котел", kamčy "кнут", kiš "ржать", kömür "уголь", köpür "мост", kul "раб", kürek "весло", öj "дом", teker "колесо", tojnak "копыто", ujan "узда", üzenni "стремя” и т.д. Возможно, какая-то часть из этих слов, но очень незначительная, получила дальнейшее распространение среди всех тюрок в более поздние времена, но в индоевропейских и финно-угорских языках подавляющее большинство слов подобного значения распространено не более, чем в двух-трех языках. Объяснение этому может быть в географических особенностях тюркской области, где существовали не только более благоприятные условия для развития полеводства и животноводства, но и возможности для более тесных контактов с древними земледельческими культурами Закавказья и Передней Азии.

Учась у них ведению сельского хозяйства, тюрки передавали свой опыт культивации растений далее на северо-запад и северо-восток. Об этом свидетельствуют некоторые лексические данные, поскольку распространение культурных растений преимущественно сопровождалось заимствованием их названий. Так, от общ.-тюрк. arpa "ячмень" происходит гр. αλφι и алб. el'p "то же". Сэр Джерард Клоусон предполагает, что тюркское слово может быть заимствовано из индоевропейских (Clauson Gerard, Sir, 1972). Такая точка зрения связана с представлением об алтайской прародине тюрок и о том, что они якобы не могли заниматься земледелием раньше индоевропейцев. Слово arpa как название ячменя широко распространено в тюркских языках и от них также было заимствовано некоторыми финно-угорскими (венг. árpa «ячмень», мар. ärva “полова”). В индоевропейских языках оно встречено только в греческом и албанском. Ближайшие финно-угорские соседи тюрок позаимствовали у них вместе с просом и его название: общ. тюрк. dary "просо" – венг. dara "крупа", мар. тар "просо". Но тюркское слово само, очевидно, происходит от груз. keri "ячмень", (абх. a-k’ar). Кроме проса, их северовосточные соседи позаимствовали от тюрок овес и лук. Распространенным тюркским sulu/sula/suly "овес"(от груз svili "рожь") отвечают мар. šülö "овес", морд. суро "просо", хант. sola "овес". Тюркским sogan/sugan "лук" отвечают венг. hagyma, удм. сугон, мар. шоган, коми сугонь "лук". Эти заимствования бесспорны, но считать, что время заимствования относится к первому появлению тюрок в Европе, значит признать культурную отсталость финно-угров, якобы не знавших земледелия до конца первого тысячелетия н.э. Языковые контакты не были односторонними. Например, слова для обозначення ржи в некоторых кавказских языках позаимствованы не из грузинского, а из тюркских (дарг. susul, агул. sul, лезг. sil, арч. solx и др.) Точно так же из тюркских заимствовано чеч. sula "овес". Финно-угорское слово для названия рябины (морд. пизел, комі пелысь, удм. палезь, мар. пызле), поменяв значение, вошло в индоевропейские – гр. φασηλοσ „фасоль”, алб. bizele "горох". Есть похожие слова в татарском и башкирском, но они, без сомнения, позаимствованы из финно-угорских.

Индоевропейские и финно-угорские названия коня заимствованы в разной форме из тюркских языков, где общетюркский корень представлен как jaby, jabytaq, javdaq “конь” или “конь без седла” (туркм. jaby, чув. jupax, узб. javdaq и т. д.) В западно-финских языках от тюркского jaby происходят вепс. hebo, эст. hobune, фин. hepo "конь". Другим примером может быть также мар. чомо “жеребенок”. Покорны выводит индоевропейские названия коня от и.е. *ekuos (А. Pokorny J., 1949-1959). Однако, принимая во внимание гр. ιπποσ, арм. ji(р), кельт. ebol, можно вполне обоснованно утверждать, что эти названия коня, так же как лат. juba „грива”, напрямую заимствованы из тюркских. С другой стороны, наличие сибилянтов или гуттуральных в корнях слов для названия коня в других и. е. языках (лат. equu, лит. ašwa, ир. asp, тох. yakwe) заставляют допускать возможность разных путей проникновения тюркской первоосновы всех этих слов в индоевропейскую среду.

Уже на то время же существовала межплеменная обменная торговля (см. более подробно Очерк развития торговли в Восточной Европе в доисторические времена). В этом нет ничего удивительного – у тасманийцев и австралийцев, дольше других народов сохранивших особенности образа жизни эпохи первобытно-общинного строя, обменная торговля существовала (Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И.А. 1986, 20). М. Товкайло в своей работе пишет:


… расположение поздненеолитических поселений может свидетельствовать также и о возможных способах применения местными общинами контроля за природными переправами, следовательно, за путями для передвижения и межплеменного обмена, что давало им определенные преимущества в социальном развитии и возможность расширения своих воздействий (Товкайло Н.Т., 1998, 14).


Без сомнения первым продуктом обмена стала поваренная соль, поскольку ее залежи находились далеко не везде, а в неолите с возрастанием роли растительной пище в рационе человека возросла и потребность в соли. Другими предметами обмена среди прочего были скот, вяленая и соленая рыба, орудия труда и ремесленные изделия. Об этом свидетельствует существование в тюркских языках западных ареалов и в языке соседних с ними армян слова с разными значениями, которые может объединять только общее значение "товар, предмет обмена". Собственное, этим словом и есть товар, которое в армянском языке имеет форму tavar и означает "овца", "стадо овец”, в тюркских языках ему отвечают: кум. tuuar "стадо", тур. tavar "имущество", "скот", балк., кр.-тат. tu'ar "то же", чув. тăвар "соль", тавăр "возвращать долг", "мстить", "отвечать", "выворачивать" и др. При этом очень показательными являются чувашские слова. Предки чувашей булгары, заселяли ареал вплотную к заливу Сиваш, где с давних пор существовал соляный промысел. Следовательно, для булгар соль была основным предметом экспорта и поэтому приобрела значение "товар". Второе чувашское слово семантически и фонетически стоит несколько далее. Но в принципе сначала оно могло означать "отплачивать ", "компенсировать" что по семантике близко к значению "цена", которое могло развиться из значения "товар обмена". Во многих иранских языках есть слово tabar/teber/tevir "топор", а в финно-угорских слова этого корня имеют значение "ткань" (саам. тавяр, мар. тувыр, хант. tаgar). Очевидно, все они того же происхождения, поскольку и орудия труда, так же и продукты производства были предметом торговли. Сюда следует отнести также слав. туръ, лат. taurus и гр. τυροσ, "бык", хотя авторитетные специалисты (Фасмер, Вальде и Гофман, Менгес) о подобных связях умалчивают. И наконец, к этому гнезду можно отнести германские слова неясного происхождения со значением "дорогой" (нем. teuer, анг. dear, гол. duur).

Культурные влияния тюрков распространялись главным образом на финно-угорскую область, и шире, на Левобережье Днепра. Кроме сельскохозяйственной терминологии финно-угры и индоевропейцы заимствовали у тюрков названия некоторых хозяйственных предметов, оружия: общ.-тюрк. balta (старая форма сохранилась в чув. пурта) "топор" отвечают венг. bárd "то же" (balta позднейшее заимствование), коми, удм. пурт "нож", др.-инд. parasu, тох. peret (осет. färät "топор", вероятно, позаимствовано из тох.), язг. parus "топор", гр. παλτον "копье, дротик", лат. barda „топор”, bardicium "копье, топорик”, нем. Barte "топорик", др.-сак. barda; общ.-тюрк. damar "жила" трансформировалось в других языках в слова с значением "тетива", "стрела", "копье" и т.д., др.-инд. tomara "копье, дротик”, хант. tamar "тупая стрела" (на белку, чтобы не испортить шкурку), вепс. tomar "стрела", осет. tomar "направлять" (от "стрела" – В.И. Абаев), возможно, гр. τομοσ "острый"; общ.-тюрк. čana (есть и груз. čana) "сани", čanah "челюсть" отвечают саам. soann, эст. saan, манс. sun, венг. szán, осет. dzonyg’ "сани", арм. sahnak. Последнее слово Менгес считает общим для всей северной части ностратической области (Менгес К. Г. 1979, 205). Тюркских заимствований тех времен в индоевропейском языку из отрасли земледелия очень мало, а из отрасли животноводства почти нет совсем. Правда, и в финно-угорских языках заимствования больше касаются полеводства, чем животноводства. Для примера можно привести разве только распр. тюрк. ökuz/öguz/öküz (праформа *ökör) венг. ökör. Отсюда можно сделать два вывода. Во-первых, еще до переселения в Восточную Европу индоевропейцы, тюрки и финно-угры были уже, действительно, знакомые с основными видами домашних животных, а, во-вторых, индоевропейцы в отличие от финно-угров имели еще другой источник культурных влияний кроме тюркской области.

О возможности существования такого источника говорят, для примера, индоевропейские и тюркские названия яблока как плода культивированного растения, для сравнения которых есть основания. Общетюркское alma "яблоко" заимствовано в венгерский язык в той же форме, в удмуртском ему соответствует улма, марийском олма, а в мокша марь и в эрзя умарь. В других финно-угорских языках названия яблока и яблоня имеют другие корни. Точно так же нет для них общего названия и в индоевропейских языках. Наиболее близкой приведенным словам является праформа *abel (отсюда нем. Apfel, рус. яблоко, лит. abuolis, лат. топоним Abella, кельт. avallo, aval). Греки называли яблоко μηλον и яблоню μηλεα, по-албански яблоко – mollе, по-латински mаlus "яблоня", а хеттское название – šamalu. Сюда же может быть отнесено санс. ambla "кислый". Если сравнить все эти слова, то можно прийти к выводу, что все индоевропейские слова могли быть общего происхождения, если бы исходной формой была *amlu, как считают Гамкрелидзе и Иванов и привлекают к словам этого корня также хеттское šamalu (Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В., 1984, 639). При подобии и.е. праформы тюркским словам они допускают общее происхождение и.е. и тюрк. названий яблока и яблони, хотя хеттское слово выглядит заимствованным из арабского samar "плод".

Считается, что ближайший к Восточной Европе ареал первоначального распространения яблони находится на Кавказе и в Передней Азии, поэтому является странным, что бесспорно общее название яблока имеется только в тюркских языках. Очевидно, все-таки на прародине ностратических народов яблони на то время не произрастали, а район их распространения ограничивался территорией Ирана. Поэтому весьма вероятно, что название яблока и яблони было позаимствовано в тюркские и индоевропейские языки в то время, когда этот плод был принесен в Восточную Европу более поздними пришельцами из Малой Азии или Кавказа, уже занимавшимися культивацией плодовых растений. При этом и в тюркские, и в индоевропейские языки название яблони и яблока было позаимствовано из общего источника, т.е. из языка, носители которого жили где-то недалеко от областей тюрков и индоевропейцев (удмуртское, марийское и венгерское слова позаимствованы из тюркских, а мордовские – из неизвестного индоевропейского). Единственным местом, одинаково близким для этих двух областей, является Правобережье Днепра, территория распространения в V – III тыс. до н.э. трипольской культуры. Если предположить, что исходной формой для тюркских и индоевропейских слов была не *amlu, а *hamal, близкая к арабскому названию яблока, то тогда трипольцы могли иметь семитские корни. Этот вопрос будет рассматриваться отдельно в разделе "Этническая принадлежность трипольцев".

Как мы видим, известный русский тюрколог Л.Н. Гумилев был совершенно прав, когда, отмечая высокий культурный уровень Тюркского каганата, предполагал "древние традиции и глубокие корни" степных культур. При этом он больше, чем материальной культурой, поражался сложными формами бытия и социальных институтов тюрок (эль, удельно-лествичная система, иерархия чинов, военная дисциплина, дипломатия) при наличии "четко отработанного мировоззрения, противопоставляемого идеологическим системам соседних стран" (Гумилев Л.Н., 2003, 7). Тем не менее, мы должны признать, что в условиях степи тюрки не смогли заложить социально-економическую базу под прочное государство, подобное тем, которые в разное время имели соседние народы – китайцы, иранцы, арабы, славяне. Все их государственные образования не отличались долговечностью и разрушались в силу внутренних противоречий, нередко личностного характера их предводителей.

Несмотря на высокий уровень своей культуры тюрки много заимствовали у своих западных соседей трипольцев, о чем речь идет в разделах "Названия металлов в индоевропейских и тюркских языках" и "Очерк развития торговли в Восточной Европе в доисторические времена". У северных соседей тюрки заимствовали мало. Вероятно, индоевропейцы первыми в Восточной Европе начали откармливать домашних свиней, о чем могут свидетельствовать два общеиндоевропейских названия свиньи: *sûs и *porќos. Одно из них позаимствовали тюрки: чув. сысна, каз. шошка, хак. сосха, кирг. чочко, а финно-угры – второе: фин. porsas, удм. парсь, коми порсь, манси пурысь, все – "свинья". У тюрков для обозначения свиньи нет общего слова, в некоторых языках есть слова другого корня: гаг., аз. донуз, кум. тонгуз, позаимствовано из другого источника. При кочевом способе жизни тюрки не могли разводить свиней, которые не годятся для перекочевок, но это домашнее животное тюрки знали и, очевидно, познакомились с ним от индоевропейцев.

Есть в вепсском языке слово l'evaš "пирог с начинкой” и в финском leivos "пирожное". Эти слова очень похожи по форме и по содержанию на распространенное на Кавказе слово lavaš "лаваш, особенный вид хлеба". В осетинском есть lawyz "оладья" и lawasi "лаваш". Абаев считал эти слова заимствованными из тюркских (А. Абаев В. И., 1959-1989). Очевидно это справедливо только для lawasi, которое само в тюркских является заимствованным из иранских, поскольку в тюркских языках слов тюркского происхождения с начальным l почти нет. В курдском есть lewaş "лаваш", в пушту – ravaš "хлеб", в персидском – lävaš . и т. д. Есть основания полагать, что иранские, вепсское и финское слова имеют германское происхождение. Немецкое Laib "буханка", англ. loaf "то же", швед. (диал.) lev, гот. hlaifs происходят от герм. *hlaibas. Из этой формы, без сомнения, могли развиться и производные без начального "h" – ир. *laibas → lavaš → вепс. l'evaš. В словаре Клюге (А. Kluge Friedrich, 1989) германское слово связывается с греческим κλιβανοσ “печь”. Следовательно, к моменту, когда греки еще заселяли территорию своей прародины, они уже научились печь хлеб, и это мастерство у них позаимствовали германцы вместе с соответствующим словом, которое далее распространилось по всему региону вместе с технологией выпекания хлеба. К этому корню относится лит. klaips, рус. “хлеб” и другие славянские слова. Без сомнения, славяне позаимствовали слово для обозначения хлеба у готов вместе с многими другими еще в те древние времена, а не тогда, когда готы после долгих странствований поселились в Причерноморье.

К общему иранско-германскому лексическому фонду принадлежат слова для названия сметаны, сливочного масла: нем. Rahm, др.с.герм. rjúmi, др.-англ. ream (из др.- герм.*raugma) "семетана" – авест. raogna, пушт. rogan, ягн. rugin, курд. rûn, тал. rüən "масло". Есть в немецком языке слово Fenster "окно", которое как и др.-англ. fenester считается позаимствованным из латинского, где есть fenestra "то же”. Возможно, так оно и есть, но интересно, что подобные слова есть в иранских и албанском языках:: курд. pencere, перс. pänj'äre, алб. penxhere "окно".

Конечно, по всему региону распространялись слова не только для обозначения каких-либо конкретных предметов, но и для обозначение более широких понятий. Например, английскому turf "дерн", "торф", шведскому torva "дерн" отвечают алб. turbi "торф", перс. turb "то же", пушт. tarma "болото". Абаев поставил в этот ряд также осет. tärf "ложбина", лит. tаrpas "промежуток" и добавил фрак. tarpo (очевидно из Tarpo-dizos) "болото" и тох. tarpo "то же". Возможно, славянское *tarva "трава" тоже происходит отсюда (Фасмер выводит его из *truti "употреблять", "тратить", которое семантически стоит несколько дальше). Было в этом регионе распространено слово tart/turt/turš с значением "кислый", "горький". Вот примеры из разных языков: алб. tarthё, англ. tart, перс. torš, курд. tirş, тал.təlx, лтш. sùrs, осет. tyrty (барбарис) и т.д. Можно также проследить развитие семантики и распространение в этом регионе старого субстратного и.е. корня lard/lurd, представленного в лат. lаrdum "сало", арм. ljurd "печень", гр. larinos "жирный". Английское lard "смалец" считается заимствованным из латинского, хотя может быть итальским субстратом, поскольку англосаксы заняли ареал италиков. Далее семантика слова от значения "жирный" развилась в направлении "грязный". В этом значении мы находим слово в шведском lort "грязь". Из ареалов германских языков слово с этим значением распространилось на восток в иранские ареалы (перс. lert "осадок", тал. lyrt "грязь") и, возможно, достигло финно-угорской области, если эст. lorts "грязь" не заимствовано из шведского. Перечень подобных параллелей можно продолжать, хотя многие соответствия могут оставаться загадочными.

В германских языках существовало слово *gabūr "житель", "хозяин", которое сохранилось в нем. Nachbar, англ. neighbour "сосед" от *næhwa-gabūr дословно "ближний житель" (А. Kluge Friedrich, 1989). От этого слова происходит группа слов из иранских языков j’awar/ j’ewar "сосед", из которых было заимствовано морд. шабра "то же". Безусловно, это странствующее сложными путями слово, присутствующее также во многих языках: рус. шабёр "сосед", сябёр "сосед", "товарищ", блр. сябр "товарищ", "брат" и другие слова подобного значения в сербском, словенском и украинском языках. Есть также целая группа этнонимов типа сабиры, савиры, сувары и других подобных, с которыми Шафарик связывал еще и название славянского племени северян. Указанные этнонимы встречаются в различной форме за пределами Европы, в частности, в хантыйский языке, так что не является исключено, что сюда же можно отнести также давний топоним Сибирь. Однако происхождение этих этнонимов можно связывать и с распространенным иранским suwar, sawor "всадник", на что уже указывал Н.И. Егоров (Егоров Н.И., 1987, 16-27).


* * *


Нет сомнения, что культурные связи населения Восточной Европы не ограничивались социально-экономической сферой, а должен был иметь место обмен достижениями в художественно-творческой деятельности. Это тема для узких специалистов, но определенный материал может дать лингвистика. Например, происхождение названия музыкального инструмента бандура связывается с лат. pandura и гр. πανδουρα "кифара" и его источник ищут в Лидии. (Фасмер Макс/ 1964. Том 1, стр. 120). Очевидно не нашли, потому что корни слова в языке древних булгар, о чем свидетельствует чув. пăнтăр-пăнтăр – подражание бренчанию, треньканью струн, пăнтăртат – 1. бренчать, тренькать, издавать бренчащие, тренькающие звуки (о струнных инструментах), 2. трещать, грохотать (о барабане) и другие подобные. То, что чувашские слова имеют более общее значение, означает, что струнный музыкальный инструмент индоевропейцами (греками или/и италиками) был позаимствован у булгар, а не наоборот. Одновременно ими было позаимствовано также булгарское слово, которому было придано конкретное значение музыкального инструмента, однако, как называли его сами булгары, остается неизвестным. У народов Кавказа имеются для названия музыкальных инструментов слова подобные латинскому pandura, но источник их заимствования, точно так же, как и слова бандура, определить сложно. У многих азиатских и европейских народов распространены музыкальные инструменты с похожим названием – фр. tambourin (продолговатый барабан), тат. dumbra "балалайка", крым.-тат. dambura "гитара", тур. tambura "гитара", казах. dombra (род балалайки), монг. dombura. Считается, что их названия имеют арабское происхождение (ар. tanbūr "струнный музыкальный инструмент"). Однако чув. тĕмпĕр-тĕмпĕр "подражание барабанному бою" тĕмпĕртет "греметь, грохотать" (о барабане) заставляют усомниться в этом, поскольку подобие слов păntăr и тĕмпĕр говорит об их общем, тюркском происхождении.

Как можно видеть, даже в те древние времена люди кроме забот об обеспечении собственного существования нуждались в развлечениях, но развлекались они не только музыкой, но и играми, одной из которых была игра в мяч. О древности этого предмета для игры свидетельствует распространение одинакового для него названия на широкой территории в те времена, когда иранцы еще жили в тесном контакте с германцами. Слово top/tob со значением "мяч” можно найти во многих иранских и тюркских языках, есть оно также в языках мокша и эрзя, марийском, албанском и, наверное, еще в других языках этого региона (в удмуртском тöб "моток"). Значение этого слова в германских и чувашском языках может объяснить нам даже технологию изготовления мячей. Др.с.-герм. toppr имеет значение "пучок волос", в немецком Zopf того же корня – "женская коса”, в чувашском языке есть тăпка "пучок, клок" при топ "мяч”. Следовательно, мячи делались из волос, шерсти и, очевидно, обшивались кожей.





   

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1978 – 2018 В.М.Стецюк

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на мой сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 3949

Модифицировано : 27.06.2018

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.