Логотип персонального сайта В.М.Стецюка
Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Рассуждения о происхождении человеческого языка

Рассуждения о происхождении человеческого языка


В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог
Евангелие от Иоанна


Прежде, чем начать рассуждать о проблемах глоттогенеза, отметим, что мы не будем касаться его социального аспекта, оставив это дело специалистам, и уточним, что именно мы будем понимать под словом "язык". Авторитетное определение, с которым согласны, таково:


Язык – прежде всего сопокупность слов. Слово же двусторонне, как медаль. Одна его сторона- внешняя, звучащая или видимая (физическая), другая – внутрення, неслышимая и невидимая (психическая). Первая – это звучание или написание слова, вторая – его смысл или значение… Большинство слов обозначают нечто, существующее вне языка. Это предметы и явления внешней действительности или внутреннего мира человека, о которых высказываются мысли в процессе общения людей (Якушин Б.В. 1985, 5).


Представляется очевидным, что язык человеку не был дан свыше и не возник сам по себе в готовом виде, а прошел длительный путь постепенного совершенствования звукового способа коммуникации. Однако есть другая точка зрения, согласно которой возникновение языка может быть объяснено "божественным вмешательством", если согласиться с мыслью Ноама Хомского о "врожденном базисе" человека для усвоения знаний вообще и языка в частности (Хомский Н. 1972, 115). В какой-то мере подобную мысль высказал российский ученый:


…формирование знаков человеческого языка – это, скорее, развитие уже имевшегося в наличии качества, нежели возникновение качества абсолютно нового (Вишняцкий Л.Б.. 2002, 55).


В целом проблема происхождения языка выглядит очень сложной, многоплановой и ее можно усложнить еще больше, если одновременно рассматривать вопросы: 1) Почему, где и когда возникла человеческая речь? 2) Как возникли необходимые для существования языка анатомические и нейро-психологические предпосылки? 3) Какова закономернось генезиса знаков, образующих язык? 4) Как развивался синтаксис? (ср. Николаева Т.М. 1996, Вишняцкий Л.Б. 2002, Бурлак С.А. 2007). Без достоверных знаний о происхождении человека вообще ответить на эти вопросы невозможно, проблему следует упрощать, решая ее поэтапно.


Очевидно, следует начать с наибодее простого, заняться происхождением исходной формы языка, над которой задумывались еще мыслители древности, а в новое время после инициативы Иогана Гердера, начались теоретические разработки этой темы. К концу 19-го века уже существовало множество теорий глоттогенеза, среди которых были теории В. Вундта, Д.Тидеманна, Л. Нуаре, Х. Штейнталя, Ф. Энгельса и многих других философов. Как утверждал Б. Якушин, большинство из них считало, что язык, то есть его исходная форма, была создана человеком (Якушин Б.В. 1985, 5). Далее мысли философов расходились и ни одна из теорий не была признана удовлетворительной, и, очевидно, поэтому в 1866 г. Парижское лингвистическое общество отказалось рассматривать исследования о происхождении языка и о его эволюцию. Тем не менее, проблема не была снята с повестки дня, ибо многими учеными не считалась совершенно безнадежной:


Вопрос о происхождении языка, как вопрос не праздный, а научный, есть вопрос о том, как произошел человеческий язык, какие условия создали его, причем остается безразличным, имеют ли человеческие языки одно историческое начало или нет. Решение этого вопроса возможно и при современном положении науки (Фортунатов Ф.Ф. 1956, 61).


Эти строки были написаны более 120 лет назад, но ожидаемого прогресса не последовало, хотя к 1975 г. было опубликовано около 15 000 работ, посвященных этому вопросу (Николаева Т.М. 1996, 79). В большинстве случаев теоретики практиковали эвристический подход к решению этой принципиально нелинейной задачи после анализа наявного объема сведений о языковых явлениях. К примеру таким путем пошел Фридрих Энгельс, который выдвинул идею социально-классовой сущности языка, но, не обладая необходимыми знаниями, слишком упростил проблему. Один из сторонников коммунистического учения, Николай Марр развил идею Энгельса в своем «Новом учении о языке» и, исходя из собственного представления об эволюции языка, предложил для его исследования такие исходные позиции:


… все слова всех языков, поскольку они являютя продуктом одного творческого процесса, состоят всего-навсего из четырех элементов, каждое слово из одного или двух, реже трех элементов; в лексическом составе какого бы то ни было языка нет слова содержащего что-либо сверх все тех же четырех элементов. Эти четыре элемента обозначаем… A, B, C, D; они, прежде называвшиеся нами же племенными словами SAL, BER, YON, ROШ, – основа формального палеонтологического анализа каждого слова; без предварительного производства такого анализа, без разложения слова на наличное в нем количество элементов, одного, двух или более, нельзя сравнивать, без такого анализа сравнительный метод не действителен (Марр Н.Я. 1936. Том второй, 16).


Не только утверждение о четырех словообразующих элементах языка, но и все «Новое учение о языке» Николая Марра было со временем отброшено советскими лингвистами, несмотря на ее явное марксистское содержание, однако новой идеи не было предложено и проблемой происхождения языка никто больше не серьезно не осмеливался заниматься, настолько сложной стала она представляться. Лингвисты на какое-то время фактически отстранились от нее совершенно:


Поскольку вопрос происхождения языка не удавалось устранить из поля научных интересов совсем, он считался в лучшем случае делом психологов, антропологов и т.д., которым языковеды мало чем могут быть полезны. (Булаховський Л.А. 1975. Том перший, 166).


Короткое знакомство с историей отношения лингвистов к вопросу о происхождении языка убеждают о субъективности оценок возможности его решения, которые зависят от состояния этимологических исследований. Также субъективным было отношение к дилемме полигенеза или моногенеза языков без достаточных оснований для окончательного выбора. Скорее всего, идея моногенеза является внутренним убеждением отдельных ученых, что хорошо видно по работе М. Рулена (Рулен М. 1991). Правда, к концу 20-го ст. были обнаружены данные, "красноречиво свидетельствующие о единстве происхождения всех современных языковых семей мира" (Мельничук А.С. 1991, 28). Это утверждение предполагало решение вопроса о происхождении языка из одного общего предка. Однако достигнутый успех не был развит в последующие годы и выбор в пользу моногенеза языка оказался преждевременным.

Несостоятельность лингвистов плодотворно заниматься вопросом происхождения языка является проявлением общего кризиса не только языкознания, но и всего корпуса гуманитарных наук. Осознание этого кризиса дает основания поколению так называемых "постмодернистских" ученых ставить под сомнение "фундаментальные принципы науки Нового времени" и при такой тенденции Марр вдруг становится актуальным "как предтеча постмодернистского подхода к языку и другим феноменам" (Алпатов И.М. 2006, 14).

Здесь не место глубоко рассматривать причины кризиса в лингвистике, но одной из них является пренебрежение точными методами исследований. Однако их применение и, в частности, графоаналитического метода, могут дать лингвистам новый материал для рассмотрения проблем глоттогенеза эмпирическим методом, а не в онтологическом смысле, как это до сих пор делало большинство философов. Определенные факты для исследования может предоставить сопоставление звуков тех языков, развитие которых можно проследить исторически до некоторой временной границы, со звуками, издаваемыми биологически близкими к человеку животными, восстанавливая неизвестные нам звуки первобытных людей методом интерполяции в промежуточный этап эволюции человека, недоступный для исследования другими методами. Полученные таким образом гипотетические звуки станут основой дальнейших умозаключений, но сама реализация такого метода является наиболее сложной задачей:


Вопрос о происхождении языка прежде всего упирается в происхождение звуковой стороны слов и речи, смысловая же их сторона почти всегда связывается с мышлением или внешним действием и поэтому кажется менее загадочной (Якушин Б.В. 1985, 5).


Характер звуков на раннем этапе развития языков можно представить по текстам, оставленных современным человеком (неоантропом) на твердых материалах в древнейшие времена. О речевом общении палеоантропов (неандердальцив) говорить нет оснований, ибо и построение их гортани не позволяло произносить гласных звуков, и структура мозга не обеспечивала возможности абстрактного мышления (Смирнов С.В. 1997, 6). Поскольку в настоящее время преобладает монофилетическая теория, в соответствии с которой современный человек произошел от одного вида человекообразных животных в одном месте где-то в Африке, то и все языки мира должны иметь общее происхождение, связанное с общими особенностями речевого аппарата и психической деятельности человека, подобным образом связывающей представления об окружающем мире c его отражением в языковой форме.

Существует предположение, что протоязык человека был метафорическим (Николаева Т.М. 1996, 81). Эту слишком общую мысль трудно развить в конкретном направлении. Основанные на таком предположении теории носят поэтический характер. Скорее всего, не следует углубляться в психологию, а ретроспективно представить возможные особенности протоязыка. Идя таким путем мы приходим к вопросу о происхождению первичных языковых знаков. Существует на этот счет две точки зрения, из которых "одна заключается в том, что они изначально носили вербально-звуковой характер и выросли из разного рода естественных вокализаций, характерних для наших отдаленных предков, другая же предполагает, что звуковому языку предшествовал жестовый" (Вишняцкий Л.Б. 2002, 55). Однако, поскольку человеческая речь развивалась по пути совершенствования звуковых сигналов, то вопрос о языке жестов носит более узкий характер и не он определил дальнейшее развитие языка, хотя принимал в этом развитии свое участие.

Считается вслед за В. Вундтом, что при своем зарождении языки не имели частей речи, основной формой проявления возникающих чувств были признаки (предикаты) наблюдаемых предметов и явлений. На основе предикатов возникали корни новых слов и образовывались суждения (Якушин Б.В. 1985, 51). Особенностью создания новых слов было то, что в этом процессе "морфология в ее современном понимании отсутствовала; единственным видом словообразования было корнесложение, т.е. соединение двух корневых слов в одно сложное целое" (Андреев Н.Д. 1986, 4). Очевидно корнеслова произошли из звуковых сигналов, логическая связь между которыми уточнялась интонацией, жестикуляцией и другими возможными способами, например, порядком, повторением, силой звучания отдельных звуков. Первоначально звуковые сигналы должны были быть идеофонами, значение которых было каким-то образом отвечало звучанию, хотя в современных языках такая связь практически отсутствует.

Французский социолог Габриель Тард утверждал, что вся общественная жизнь во многом основывается на инстинкте подражания людей друг другу и не мало места в своей работе посвятил эволюции человеческой речи. В частности, он писал:


Лингвистический прогресс совершается всегда сперва посредством подражания, затем борьбою двух языков или наречий,… а равно и борьбою между двумя выражениями или двумя оборотами речи, отвечающими одному и тому же значению (Тард Г. 2011, 133)


При становлении языка подражание обеспечивает его коммуникативные свойства, т.е. взаимопонимание между людьми благодаря непроизвольной стандартизации звуковых сигналов, а та борьба, о которой писал Тард, обеспечивает выбор наилучшего варианта, неизбежно связанный с утратой менее выразительного, менее удобного для произношения и т.д. Именно такой характер языка усложняет реконструкцию его развития.

Тесно связанный с природой, первобытный человек подражал не только себе подобным, но и зверям. Наиболее развитые из них, обезьяны, звуками выражают свои разнообразные чувства, подают сигналы друг другу об опасности или о наличии пищи. Исследования приматологов убедительно свидетельствуют, что в области коммуникативного поведения между высшими приматами и человеком существует заметная преемственность (Вишняцкий Л.Б.. 2002, 48-49). Соответственно, некоторые звуковые сигналы человека должны были быть такими же нечленораздельными, как и звуки, издаваемые животными. Такое предположение выглядит тем более логичным, если исходить из того, что человек произошел от какого-то неизвестного нам вида приматов, хотя в целом разнообразие звуков у человека богаче, чем у животных благодаря более совершенному голосовому аппарату. Это мысль не нова, еще И. Гердер и Ж.Ж. Руссо представляли себе развитие человеческой речи на основе ономатопии, имитации природных звуков, но Макс Мюллер (1823-1900) в своем труде Lectures on the science of language критически отнесся к такому предствалению и иронично назвал его "теорией bow-wow". Более поздние лингвисты не были так категоричны, и признавали, что имитация играла значительную роль в процессе эволюции языка.

Человеческая речь отличается от звуков, издаваемых животными наличием ритма слогового ударения (Щека Ю.В. 1994, 84), появление которого следует считать возникновением речи. Во многих древних языках существовали, а в некоторых современных существуют до сих пор бифонемные согласные типа аспират bh, dh, gh, th, kh, guh, quh, африкат dz, ts, ps, ks, лабиализованных gu, qu, tu, pu, плавных африкат rz, rs, , , rz, rs, , , которые могли быть имитацией звуков животных, но в дальнейшем во многих случаях проходили процесс упрощения. В сочетании с гласными звуками они образовывали первые слоги и их последовательность образовывала ритм речи.

Уже издавна существовали приверженцы фонетического символизма, которые отстаивали мнение, якобы отдельные звуки, а тем более, их сочетания наделены семантическим или експересивним характером. В 1930 английский лингвист Джон Руперт Фирт назвал такие звуки и звукосочетания фоностемами. Наблюдение за общением людей могут убедить, что фоностемы могут быть понятны собеседнику без объяснения. Например, звуки m и n до понятны людям разной языковой принадлежности как отрицание, особенно если эти звуки сопровождается покачиванием головы в разные стороны. Тот же звук m может быть понят как «я», «мой», «мне», «меня», если сопровождался кивками головы. Взрывные согласные требовали однократного жеста, который мог указывать на другого человека или на какой-то предмет. Тогда звуки dh, th, d, t одновременно з однократным движением головы вверх могли означать «ты», «твой», «тебя», «тот», «там». Постепенно людям становилось ясно, что связь между звуками и их значение могут быть уточнены с помощью словотворчества комбинированием некоторого ограниченного множества звуков, которыми владел человек. Простейшими звуками были гласные, которые практически не изменились до наших дней, и, как и в наши дни, их издавание сопровождало проявление эмоций выражением лица. Согласные звуки в сочетании с гласными стали развиваться для идентификации конкретных предметов. Представление о первых согласных может дать наблюдение за развитием речи у ребенка, у которого звуки образуются естественным образом (в первую очередь губные). Если исходить из принципа Геккеля «отногенез повторяет филогенез», то эволюция человеческого языка должна быть подобна развитию речи ребенка с момента его рождения. Значение наблюдения над развитием речи ребенка для реконструкции эволюции языка известно давно:


… специалисты по детской речи считают, что детский язык в определенных временных границах развивается самостоятельно. Поэтому можно предположить,учтя принятое у психологов понятие "наследственная, или родовая, память", что первые проявления языковой способности могут как-то охарактеризовать процесс возникновения языка (Якушин Б.В. 1985, 66).


Теория педоморфозиса, построенная на изучении развития речи ребенка предполагает, что человеческие языки последовательно заменяют те черты, которые детьми усваиваются позднее, на те, которые возника­ют в речи ребенка раньше (Николаева Т.М. 1996, 83). Такие заключения больше относятся к области морфологии и синтаксиса. Однако можно начинать наблюдения с фонетики, то есть с анализа первых произносимых звуков ребенка.

При выдохе с одновременным размыканием губ легко образуется звук ph, который при участии голосовых связок превращается в звукосочетания phә, bhә, pa, ba либо при выдыхании через нос в m и другие подобные фоностемы. Слух улавливает разницу в их звучании и может использовать их в качестве звуковой сигнализации при общении, придавая каждой фоностеме значение, соответствующее ситуации. При этом в детском лепете проявляются определенные закономерности:


Лепет имеет целый ряд нетривиальных свойств: так, наиболее частотным типом слога в нем является тип "согласный + гласный" (этот же тип является единственным, допустимым во всех языках мира); набор возможных согласных и гласных (если иметь в виду только те, которые устойчиво повторяются, не учитывая уникальные события) крайне ограничен; сочетания согласного с гласным в пределах одного слога не случайны, но подчинены принципу инерции: дентальные согласные коррелируют с передними гласными, заднеязычные – с задними (огубленными), губные – со средними или нейтральными, причем эти корреляции не зависят (или лишь отчасти зависят) от усваиваемого языка. Последовательности из двух слогов в лепете, как правило, представляют собой редупликации, нередуплицированные же последовательности слогов чаще всего начинаются с губного согласного (это связано с тем, что губные согласные проще для произнесения), при этом во втором слоге имеется язычный согласный (Бурлак С.А. 2007).


Можно предполагать, что, следуя таким закономерностям, начинается зарождение человеческой речи. Для определения первейших закрепленными в сознании понятий, связанных с определенными звуковыми сигналами, можно сравнить наиболее употребительные и, соответственно, наиболее древние слова разных языков, начинающиеся с огубленных согласных разных типов и выделить из них семантические поля, анализ которых может дать основания для выводов. Чтобы ответить на вопрос о возможности общего происхождения всех языков мира, следовало бы провести такую работу на материалах как можно большего количества языков самых различных языковых семей. В свое время было высказано мнение, что идея реставрации первобытного языка путем сравнения существующих языков является химерой (Якушин Б.В. 1985, 66). Однако все зависит от методики сравнения, которые могут быть разными. Сам процесс сравнения звукового состава слов разных языков определенного семантического поля даст ответ на вопрос о существовании закономерностей в названии тех же предметов разными людьми. Очевидно, той же идеей руководствовался А.С. Мельничук, когда писал, о полученных данных, свидельствующих о единстве происхождения всех языков мира:


Эти данные представляют собой ряд фонетически соотносительных и регулярно повторяющихся в языках каждой семьи обширных этимологических комплексов с большими пучками связанных между собой элементарных значений и со специфической, до сих пор не отмечавшейся сложной системой структурных вариантов корня, одинаковой для каждого этимологического комплекса (Мельничук А.С. 1991, 28).


Масштабное сравнение таких комплексов не под силу одному исследователю, но первый опыт, тем не менее, был проделан с приниманием во внимание следующего положения:


«… в первобытном языке существовало лишь очень ограниченное число звуков и звуковых сочетаний и что область значений слов была здесь также очень ограничена, причем эти значения представлялись бы крайне неопрделенными с точки зрения современного человека, владеющего развитым языком (Фортунатов Ф.Ф. 1956, 60)


Для сравнения был взят лексический материал ностратических (картвельских, тюркских, индоевропейских, финно-угорских) языков, а также, возможно, к ним принадлежащих северокавказских. Сначала к рассмотрению были привлечены предполагаемые первичные слоговые фоностемы phә-/phe-, bhә-/bhe-, -/me-. Поиски соответствий дня них в одном семантическом поле дали результаты представленные ниже.


I. Фоностемы phә-, pha-, phe-. Их возможные модификации и дивергенция.


Северокавказские языки: pa-, pe-, pi-, ba-, be- и т.д.:

Анд., ахв., хвар. , лак. baba, авар. buba, чам. babu, арч. buwa и др. под. “мать”, абаз. pahčwi “предок”, абх. a-piza, адыг. paš, чеч., инг. bačča “вождь, предводитель”, абх. a-pšwma “хозяин”, авар. beter, удин. bul “голова”, анд. beterhan, кар. betirhan, авар. bečed, удин. bixažuq “бог”, анд. burta, кар., ахв. bečedo-b, цези, гинух bečedaw, “богатый”, абх. a-birg, уб. bažw “старик”).

Этот набор образует следующее семантическое поле: “мать” , “предок”, “вождь, предводитель” , “голова”, “бог”, “богатый”, “дед, старик” .


Картвельские языки: pa-, pe-, ba-, be- и т.д.:

Груз. papa, мегр. papu “дед”, груз. bebia “баба”, batoni “господин, хозяин”, груз bericac-i, мегр. badid-i, лаз. badi “старик”.

Семантический ряд : “дед, баба”, “старик” “господин, хозяин”.


Тюркские языки: pa-, pe-, ba-, be- → apa-, aba- и т.д.:

Др. тюрк. apa “старшая родственница”, aba “прародитель, предки”, туркм. , тат. , кирг. baba “дед”, тур. baba “отец, родитель”, тат. babaj “дед, тесть, старик”, чув. papaj “старик, дед”, Papaj “чувашский бог”, др. тюрк., туркм. и др. beg, гаг., каз. bej, тур. bey, якут. bahyj и др. “господин, хозяин”, гаг., туркм., тат., каз., baš, тур. baş, узб. boš, якут. bas и др. под. “голова”, чув. pujan, ю.-алт, тув. paj, гаг., туркм., каз. baj и др. “богатый”.

Семантическое поле: “предки”, “дед, старик”, “отец”, “господин, хозяин”, “голова”, “бог”, “богатый”. Последнее значение связывается с социальным статусом


Индоевропейские языки: -, -, pāu-, -, ba- и т.д.:

Слав. baba “старая женщина”, др. инд pitár, Ав. pitar, арм. hair (*pǝtēr), гр. πατήρ, лат. pater “отец”, др. инд. purā́, алб. pa “прежде, раньше, перед тем”, гр. πηός, “родственник”, др. инд. Pūṣáṇ `ведический бог”, гр. Πά̄ν “греческий бог”, сл. Perunъ “славянский бог грома”, др. инд. páti-, Ав. paiti- “господин, хозяин”, лит. pàts “муж”, др. инд. píparti “сидит над, ведет”, лат. portāre “вести, гнать”, лат. pāstor “пастух”, сл. pasti “пасти”, тох. A pās-, В pāsk- “беречься, охранять”, алб. гег. me pa “наблюдать, защищать”, лат. polēre “быть сильным”, арм. hast “плотный, крепкий”, др. исл. fastr, др. сакс. fast, др. вн. festi и др. “сильный, крепкий”.

Семантическое поле: “баба”, “отец”, “предок”, “родственник”, “ прежде, раньше”, “бог”, “господин, хозяин”, “пастух”, “защищать”, “ беречь, охранять”, “сильный, крепкий” , “вести, гнать”.


Финно-угорские языки: pa-, pe- → apa- и т.д.:

Венг. apa “отец”, фин. appi “тесть”, фин. pää, эст. pea, венг. fej, , морд. pria “голова”, удм. peres’, pesiataj, мари pöle, коми pöl’ “предок, дед”, фин. pyhä “священный”, мари peŋyde “сильный, твердый”, фин. pohja, perusta, эст. põhi ”основа”, морд. panems, мари poktaš, хант. pögtä “гнать”.


Общее семантическое поле для фоностем phә-, pha-, phe- во всех языках: “предки”, “отец”, “мать”, “дед”, баба”, “старый, старший”, “вождь, предводитель, господин”, “голова”, “пастух”, “ беречь, охранять”, “вести, гнать”, “бог”, “священный ”, “богатый”, “сильный, крепкий”. Фонетическое и семантическое развитие фоностем можно предполагать в направлении от значения “предок” (отец, мать, дед, баба, старый) к категориям “старший, вождь, предводитель, господин”, “бог”. Другие производные слова принимали близкие значения “голова”, “пастух”, “ беречь, охранять”, “вести, гнать”. Слова “священный ”, “богатый”, “сильный, крепкий ” , “священный ” образовывались как определения для лиц высокого социального статуса или божества.

Обращает на себя внимание тот факт, что при обозначении предков по мужской линии наблюдается определенное однобразие, в то время как для наименования матери даже в родственных языках употребляются слова самых различных корней, которые часто используются также для обозначения других взрослых родственников, таких как “отец”, “(старшая) сестра”, “баба”, “дед”, “тетя”, “дядя”. Наиболее употребительные их них такие: aba, ama, ana, ava, aka, ana, ani, ata, ava, baba, buba, dada, deda, dida, ema, ena, ima, ijo, ila, ije, mam, mama, nana, nena, nin, non и др. Объясние такого разнобразия очевидно следует искать в психологии.


II. Фоностемы bha-, bhe-. Их возможные модификации и дивергенция.


Северокавказские языки: ba-, be-, pe-, wa-, wi- и т.д.:

Чеч., инг. ber, таб. bicir “ребенок”, абх. a-pa, абаз. pa, чеч., инг. woI, авар. was, анд. wošo, багв. waša, тинд. waha, чам. waha, woša, цези uži “сын”, абх. a-pha, абаз. pha, уб. phja “дочь”, ахв. wacoša, удин. wičә-kar “племянник”, чеч. waša, инг. woša, авар. wac, анд. woči, тинд. waci, дарг. uzi, удин. wiči “брат”, абх. a-wa, “родственники”, убых. wišak, wašak ”слуга”, абх. a-wira, удин. bixesun “родиться”, убых. wišak, wašak “слуга”, багв. bižila, гунз. bigla “расти”, адыг. wici, чеч., инг. buc, год. besi, цези bix, хв., беж. box, гинух bex “трава”, авар. bačin, чам. wuhe, удин., borzu “урожай”.

Семантическое поле: “ребенок”, “сын, племянник, брат”, “дочь”, “родственник”, “слуга”, “родиться, расти”, “урожай”, “трава”.


Картвельские языки: ba- → be-, bo-, wa-, wo-, o-, gw-, и т.д.:

Груз. važ-i, Laz bere “сын”, лаз. bozo “дочь”, мегр. bos-i, “мальчик”, груз. ožax-i, gvar-i, сван. wodžax, gwar “семья, род”, мегр. badeba “родиться”, груз. balax-i “трава”.

Семантическое поле: “сын, мальчик”, “дочь”, “семья, род”, “родиться, расти”.


Тюркские языки: ba-, bo-, bu-, be-, и т.д.:

Туркм., тур. , кум., тат. , башк., каз., кирг. bala и др. под, гаг. pali, чув. papa, тур., карач., балк. bebek, тат. bäbi, каз. bebe и др. под. “дитя, ребенок”, гаг. baša, карач., балк., тув. baž'a, каз. baža, хак. paža и др. под. “зять”, туркм. bažy, тур. bacı, як. baxys “сестра”, тур. bulanmak, карач., балк. bolurga, башк. bulyu, каз. bolu и др. под. “быть”, гаг., тур. var, карач., балк., тат., каз., bar, якут. baar и др. “существовать, иметься”, туркм. , тур. bitmek “расти”.

Семантическое поле: “ребенок”, “сын, зять”, “сестра”, “быть, существовать”, “расти”.


Тюркские языки: ba-, bo-, bu-, be-, и т.д.:

Туркм., тур. , кум., тат. , башк., каз., кирг. bala и др. под, гаг. pali, чув. papa, тур., карач., балк. bebek, тат. bäbi, каз. bebe и др. под. “дитя, ребенок”, гаг. baša, карач., балк., тув. baž'a, каз. baža, хак. paža и др. под. “зять”, туркм. bažy, тур. bacı, як. baxys “сестра”, тур. bulanmak, карач., балк. bolurga, башк. bulyu, каз. bolu и др. под. “быть”, гаг., тур. var, карач., балк., тат., каз., bar, якут. baar и др. “существовать, иметься”, туркм. , тур. bitmek “расти”.

Семантическое поле: “ребенок, сын, зять”, “сестра”, “быть, существовать”, “расти”.


Индоевропейские языки: bha- bheu-, bhō̆u-, bhū-, bher- и т.д.:

Др. инд. bhávati “процветает”, Ав. bavaiti “получает, происходит”, būšyeiti “появляется”, алб. buronj “начало, источник, происходить”, арм. bois, “побег, трава, растение”, гр. φέρμα, арм. ber “фрукт, злаки, урожай”, перс. bar “фрукт”, алб. ber “трава”, гр. φῖτυ “побег, росток”, φῦλον “род, пол”, лат. fīō, fī̆erī “сделанный, существующий”, лит. bū̃vis “бытие, жизнь”, др. прус. buwinait “живи!”, лтш. bûšana “бытие, сущность”, слав. byti “быть”, др.исл. byrð “рождение”, др. инд. bhrūṇá- “эмбрион”, гот. barn “ребенок”, алб. bir “сын”, лит. bernas “слуга”.

Семантическое поле: “быть, расти, жить, существовать“, ” происходить, рождаться, появляться”, ”ребенок”, “слуга”, ”плод, фрукт”, “трава, растение”, “побег, росток”.


Финно-угорские языки: bha- → po-, pu-, wo-, we-, ū- и т.д.:

Вепс. poig, морд. piji, эст. poeg, фин. poika, мари pu, удм., коми pi, венг. fiú и др. “мальчик”, фин. veikko, саам. vogk, коми vok, фин., эст. vend “брат”, мари pošaš, удм. budyny, коми bydmyny, удм. vordyny, коми verdny “расти, выращивать”, венг. van, морд. ulems, коми vövny и др. “быть, иметься, существовать”, вепс. barb, vic, фин. varpa, vitsa, коми uv, удм. ul “ветвь, прут”, хант. wangћi, манси wansin “трава”, вепс. vaza, морд. vas, фин. vasa, мари waza и др. “теленок”.

Общее семантическое поле для фоностемы bha- bhe- : “ребенок”, “сын, племянник, брат”, “зять”, “мальчик”, “дочь”,“родственник”,“семья, род”, “слуга”, “быть, существовать”, “родиться”, “выращивать, расти”, ”плод, фрукт”, “урожай”, “трава”, “ветвь, прут”, “теленок”. Некоторые индоевропейские слова корня bher- связываются со значением “носить, приносить” (слав. brati, др. инд. bharati “приносит”, арм. berem, лат. fero “несу” и др.) Из других расматриваемых языков в соответствие можно поставить только тюркские со значением “давать” (туркм. bermek, тат. birü, каз. beru, узб. bermoq и др.), в других ничего похожего не было найдено. Очевидно, первоначально значение слова корня bher- было “происходить, появляться”, из которого могли произойти слова со значением “ребенок, плод” и подобные, а также слова со значением “приносить, брать” и “давать”.


III. Фоностемы ma-, me-. Их возможные модификации и дивергенция.


Выше упоминалось, что отдельный звук m может быть понят в значении личного местоимения первого лица. Это справедливо для картвельских, тюркских, индоевропейских и финно-угорских языков, но в северокавказских этот звук используется для образования личного местоимения второго лица (авар. mun, анд. min, men, багв. me, ахв. mene, год. min, цези mi и др. под. “ты”). Такую разницу можно объяснить противоположным пониманием жеста, сопровождающегося звуком m при общения двух людей, не знающих общего языка. Такая неопределенность отсутствует при номинации понятных объектов. Продолжим рассмотрение.


Северокавказские языки: ma- → mo-, mu- и т.д.:

Чеч. moh, инг. muh, цези mo, беж. mähä, лезг. maq, агул. maw, хин. mi, и др. “жир”, год. manza “пища”, дарг. maha, лезг. meft, удин. ma “мозги”, чеч., инг. moz “мед”, инг. mäq, цези magalu “хлеб”, адыг. meәđi, каб. međ “овца”, лезг. mirg, агул. murx, рут. mix “олень”.

Семантическое поле: “жир”, “пища”, “мозги”, “хлеб”, “мед”, “овца”, олень”


Картвельские языки: ma-, me- → bha- и т.д.:

Мегр. manger-i, груз. marcval-i “зерно”, сван. manāš “рожь”, mengre “мясистый“, мегр., лаз bža “молоко”, груз. mosaval-i, мегр. monari-i “урожай”, груз. maril-i “соль”.

Семантическое поле: “урожай”, “зерно”, “рожь”, “молоко”, “соль”.


Тюркские языки: ma-, me-- → ba-, bu-, bul- и т.д.:

Др. тюрк. meŋ “пища, еда”, гаг. maja, туркм., тат., каз., кирг. maj и др. “жир, мозги”, туркм., тат., каз., кирг. maral и др. под. , тат. bolan, каз., узб., кирг. bulan, чув. pălan “олень”, др. тюрк. bulan "лось", тур., туркм., тат., каз., кирг. bagir “печень”, гаг. börek, туркм. böwrek, тур. böbrek, каз. büjrek, кирг. böjrok “почки”, др. тюрк. meŋilä- “есть головной мозг”, meji, чув. mimĕ, тур. beyin, карач., балк. myjy, тат. mi, каз. bejit, узб. mija “мозги”, др. тюрк. тур., туркм., тат., каз., кирг. bal , чув. пыл “мед”. Первичное m могло преврашаться в тюркских языках в b и обратно или в p в чувашском.

Семантическое поле: “еда”, “жир”, “мозги”, “печень”, “почки”, “мед”, “олень”.


Индоевропейские языки: ma-, me-- → mēmso-, moz-g-o-, meli-t-, médhu-, mē̆lĝ- и т.д.:

др. инд. mēdas- “жир”, majján, majjā́, majjas- “мозги”, māṁsá-, гот. mimz, слав. męso, тох. В misa и др. “мясо”, Ав. mazga- “мозги”, др. инд mádhu-, арм. meɫr, алб. mjal, лит. medùs “мед” и др., лат. mel, mellis “мед”, лат. mulgēre, лит. mìlžti, др. вн. melchan, слав. mlěsti и др. “доить”.

Семантическое поле: “мясо”, “мозги”, “костный мозг”, “мед”, “молоко”


Финно-угорские языки: ma- me--

Вепс., эст. maks, морд., фин. maksa, саам. muökse, удм., коми mus, манси majt и др. „печень”, фин. marja, эст. mari, мари mör, манси morax и др. „ягода“, фин. mäti, мари mortn'o, удм, коми myz’ , хант. märän и др. под., “икра”, фин., эст. mesi, мари, коми ma, удм. mu, венг. méz, манси mag и др. “мед”, удм. mös, коми, хант. mes, манси mis „корова”, вепс. maid, фин. majto, саам. majjt и др. “молоко”, фин. mehu, эст. mahl и др. ”сок” .

Семантическое поле: “печень”, “ягода”, “икра”, “мед”, “молоко” , “сок”, “корова”.


Четко выражено во всех языках значение модификаций фоностемы ma-, ma- во всех языках как “добыча, пища” (“мясо”, “печень”, “почки”, “жир”, “мозги”, “костный мозг”, “мед”, “хлеб”, “овца”, “олень” и др.) Сохранение и поддержание жизни было для первобытного человека основным инстинктом и неудивительно, что первые его слова принимали именно такое значение.


В тоже время значения этих же фоностем получили другое направление, а именно в информационно-сигнальную сторону, а со временем они распространились и на умственную деятельность тесно связанную с языком. Рассмотрим примеры.


Северокавказские языки: ma-, me- → ni- и т. д.

Чеч., инг. mott, авар. mac, багв. miš, чам. mič, беж. mic, лезг. mez, удин. muz “язык”, беж. nisal, гунз. nisa “сказать”, убых. maša, лак. maq “слово”, ахв. mačunula, ботл. masi “рассказывать”, беж. morλal “бормотать”, бацб. mottar “казаться”, адыг. maqe, каб. maq “голос”, чам. māna “следовать”, авар. maλize, анд. moλidu, кар. maλaλa, ахв. maλiλa, год. maλi, цези moλa “обучать”.

Семантическое поле: “язык”, “язык, слово”, “сказать, рассказывать”, “казаться”, “голос”, “следовать”, “обучать”.


Картвельские языки: ma-, me- → ene-, ne-, ni- и т. д.

Груз. ena, мегр. nina “язык”, лаз. nena “язык, слово”, сван. li-mqer-i “понимать”, груз. makhsovs “помнить”, груз. morčileba, лаз. meudž-u “подчиняться, слушаться”, груз. martva “приказывать”, мегр. meturapa “подражать”, груз. močvendeba “казаться”.

Семантическое поле: “язык”, “язык, слово”, “понимать”, “память”, “слушать”, “казаться”, “подчиняться, слушаться”, “приказывать”.


Тюркские языки: ma- → be-, em- и т. д.

Гаг. belli, туркм., тур., карач., балк., каз., узб. belgi “знак”, туркм. magtamak, тат. maktanu, узб. maqtamok, кирг. maktoo, якут. maxtan “хвалить”, туркм. bezeg, тур. bezek, каз. beze и др. “украшение”, туркм. üm, каз. ym, тув., хак. im “знак, сигнал”, башк. büläk, кирг. belek, якут. belex и др. “подарок”.

Семантическое поле: “знак, сигнал”, “хвалить”, “украшать“, “подарок”.


Индоевропейские языки: ma-, men-, mereĝ-, emen-, en(o)mn̥-, nōmn̥- и т. д.

Гр. μηνύω “указывать”, лит. mó-ju, mó-ti , слав. machati “махать, делать знак рукой”, др. инд. mahati “высоко ценить, уважать”, др. исл. mark “знак”, др. инд. mánas-, Ав. manah- “смысл”, др. инд. mányatē, Ав. mainyeite, слав mьniti “думать”, лат. memŏrāre “помнить”, др. инд. mēdhā́, арм. i-manam “понимать”, слав. mǫdrъ “мудрый”, алб. emën, слав. jьmę, др. инд. nā́ma, арм. anun, лат. nōmen, нем. Name, гот. namo и др. „имя“.

Семантическое поле: “знак”, “подавать знак”, “уважать”, “смысл”, “думать”, “память”, “имя”.


Финно-угорские языки: ma-, man-, nem- и т. д.

Саам muone “называть”, мари manaš, венг. mond и др. “сказать”, эст. nimi, саам. namma, удм, коми nim, хант. nem, манси näm и др. под. „имя”, вепс. mel’, фин. mieli, саам. miella, “смысл, разум”, удм. mylkyd “настроение”.

Семантическое поле: “говорить”, “мысль”, “имя”, “сказка”, “память”


По общему семантическому полю всех языков можно заключить, что фоностемы ma-, me- и их модификации развивались в корнеслова от значения “знак, сигнал” к таким категория как “слово, имя”, “называть”,“говорить”, “отмечать знаком” и далее по одному направлению “смысл, значение, думать, разум” , а по другому – “ценить, уважать, почитать”.



IV. Фоностемы ča-, ka-, če-, či-. Их возможные модификации и дивергенция.


Трудовую деятельность человека сопровождали непроизвольные звуки при выполнении тяжелой работы. Например, человек крякает, издает звук сложной артикуляции при резких движених во время рубки дерева. У разных людей он может быть разным, но в его составе всегда присутствует взрывной велярный. Начальные звуки при образовании слова, характеризующего такую работу, принимали форму k или č. Развитие семантики привело к образованию слов со значением “острый” и к названиям острых инструментов и работы с ними.


Северокавказские языки: ča-, ka-, če- и т. д.

Абаз. bqara, кар. čjλa, čwaraλa, чам. čina “бить”, год. čindi, чеч. cesta, цах. qaxas “резать”, авар. kotiza, кар. čirala “рубить”, уб. canišw, беж., гунз. čit, лак. čila, аг., рут. kant “нож”, абх. a-car, абаз. cara “острый”.


Картвельские языки: ke-, če-, ce- и т. д.

груз. cema, сван. li-qer “бить”, мегр. čkirua, лаз. o-čkir-u, “резать”, груз. kapva, мегр. kvatua “рубить” , мегр. kvaga, чам. kota, цах. kira “топор”, груз., мегр. cel-i “коса”, груз. celva “косить”, сван. kucaj “острый”.


Тюркские языки: ča-, ka-, ke- и т. д.

туркм. çapmak, тат. çabu, каз. šabu, узб. čopmoq, тув. šavar и др. “рубить ”, чув. kas, каз. kesu, узб. kesmoq, кирг. kesuu и др. “резать ”, туркм. çaqmak, тат. čagu, узб. çaqmok, “колоть”, туркм., узб. kesgir, гаг. keskin, “острый” и др, тат. čar “точило”.


Индоевропейские языки: kāu-, kǝu-, k̂es- (s)ker- и т. д.

Др. инд. śā́sti, śáśati, др. исл. scera “резать”, др. вн. sceran “отрезать”, гр. κείρω “брить”, лат. cūdō, -ere, лит. káuju, kóviau “бить, ударить”, тох. A kot-, В kaut- “колоть”, слав. kujǫ, kovati “бить, ковать”.


Финно-угорские языки: ko-, ke-, ki-, čә- и т. д.

Фин. kolista, эст. kolkima, мари kopkaš, kyraš, čačaš, удм. kyryny, kokany, коми kotškyny, ханты čәqalta “бить, стучать”, удм. korany, коми keravny “рубить”, фин., эст., вепс. kirves “топор”, венг. kés, мари küzö, хант. kösәg “нож”.


Если рассмотренные фоностемы можно считать первичными, то звучание следующих в очереди звукових сигналов определить трудно. Возможно, подсказать решение может наблюдение над развитием детской речи, но возможен и другой путь, а именно – поиски похоже звучащих слов в семантическоих полях рассматриваемых языках, происходящих от слов, которые бы могли быть среди наиболее употреблявшихся первобытным человеком. Такими могут быть “вода”, “огонь”, “свет”, “солнце”, “тепло” и свет” и т.д.

При рассмотрении слов семантического поля “вода”, “источник”, “река”, “ручей”, “питье” и под., оказалось, что многие из них начинаются звуком l в сочетании с гласными, т.е li-, le- la- и др. Если привлечь к рассмотрению также слова со значением “сырой, мокрый”, “лужа, болото”, “снег, дождь”, “лить, течь, бежать” и под., то оказывается, что многие из них тоже начинаются на li-, le- la- :


Финно-угорские языки

Авар. λin, λim, анд. λen, багв., тинд. λē, ботл., год. λeni, цези беж. λi, арч. λan и др. под.”вода”, цези labu, гинух laba, агул. läpe, цах., рут. lepa, хин. läpä и др. “источник”, анд. λenso, кар. λersa, ахв., тинд., чам. λesa, год. λinsa, агул., рут. leç “река”, чеч., инг. liela, год. lullabi, хин. liχki “двигаться”, беж. λiraχal, лак. lečin “бежать”, авар. λar “ручей”, абх. a-las, абаз. lasi “быстрый”, чеч. lūo, инг. loa “снег”

Семантическое поле: “вода”, “источник”, “ручей”, “болото”, “двигаться, бежать”, “быстрый”, “снег”.


Картвельские языки

Сван. lic “вода”, груз. ru (из *lu?) “ручей”, сван. lamb “сырой, влажный”, мегр. lenčq-i “болото”, груз. lud-i “пиво”.

Семантическое поле: “вода”, “ручей”, “сырой, влажный”, “болото”, “пиво”


Тюркские языки

В современных тюркских языках слов, начинающихся на l очень мало. В большинстве из них начальный l преобразовался в другие звуки, он сохраниля только в чувашском. Чув. lăm, тур. nem, тат., каз. dym, кирг. nym ”влага”, чув. lüške “лить, хлестать”, lăs “drizzle”, laš “подражание шумному плеску выливаемой жидкости.”

Семантическое поле: “вода”, “ручей”, “сырой, влажный”, “болото”, “пиво”


Индоевропейские языки


Индоевропейские языки

Арм. lič “болото”, др. фриз. lind, сл. luža “лужа”, лит. liūgas “слякоть, трясина”, др. ирл. lind “жидкость, напиток”, сл. liti, лит. líeti “лить”, др. исл. lekr “течка”, гр. λειμών “заливной луг”, λόω, лат. lavāre “мыть”, алб lot “слеза”, ирл. lō-chasair “дождить”, др.исл. līð “пиво”.

Семантическое поле: “болото, лужа”, “лить”, “мыть”, “дождь”, “слеза”, “протекать”, “напиток, пиво”.


Финно-угорские языки:

Фин., эст. laine, вепс. lainiž, морд. laj, “волна”, фин. lammiko, эст. lom, венг. , ханты läg “лужа”, фин. lampi, эст. lamm, саам. lamm’p, манси lopsi и др. “болото”, морд. lopodems “мочить”, мари lypka, удм. lut’mem “сырой, влажный”, коми log, саам. lūxxt, манси lox “залив”, фин., эст. lumi, морд. lov, мари lum “снег”.

Семантическое поле: “волна”, “лужа”, “болото”, “залив”, “сырой, влажный”, “снег”.


При исследовании корневых структур А.С. Мельничук обратил внимание на функциональный параллелизм близких в артикуляционном отношении корневых согласных в явлениях типа и.-е. *ghabh-/kap-/’ар-(‘ер-) «хватать, брать». Аналогичный параллелизм согласных может быть обнаружен также в языках других семей (Мельничук А.С. 1991, 28-29). В их основе тоже могут быть звуки, непроизвольно издаваемые ребенком при действиях, требующих определенных усилий. Другой особенностью в древнейших состояниях праязыков Мельничук считал возможность метатезы согласных, входящих в состав двухсогласного корня (там же, 32). Приведя еще другие особенности, А.С. Мельничук приходит к такому заключению:


В самое последнее время было обнаружено, что все перечисленные здесь структурные особенности играют большую роль в организации повторяющихся во всех языковых семьях мира обширных этимологических комплексов с настолько сложной и своеобразной и вместе с тем изоморфной для каждого комплекса внутренней структурой, что это не может быть объяснено никакими другими причинами, кроме как изначальным и, ввиду этих фактов, абсолютно несомненным родством всех языков мира (там же, 33).


Подобные изыскания можно продолжать, но есть и другой подход к проблеме глоттогенеза. Существует гипотеза о возможности определения времени возникновения человеческой речи и хронологии ее эволюции. Речь состоит из системы ритмических уровней, на основании которых определяются соответствующие интонологические единицы: гармонема (ей соответствует гласная фонема или слог), тактема (слово), мелодема (словосочетание), интонема (предложение) и композема (текст). Эволюция языка проходила от гармонемы с поочередным появлением этих интонологических единиц (Щека Ю.В. 1994, 92).

В соответствии с тем же принципом «онтогенез повторяет филогенез» Ю.В. Щека проецирует этапы становление языковой способности у детей на этапы развития жизни на Земле и производит соответствующие расчеты.. Граничными точками он берет 1, 2 млрд. лет (зарождение жизна на Земле) и 30 лет как возраст в котором «усредненный идивид в целом овладевает современным состояним языка». На этом временном отрезке он соотносит начало палеозойской эры с началом плодного периода в жизни человека, начало мезозойской эры с моментом рождения человека, время перехода человекообразных обезьян к двуногой локомоции с возрастом одного года жизни, началом письменности (у тюрков в данном расчете) с семилетним возрастом и заканчивает нулевой точкой настоящего времени. На основании этих данных он строит переводящую функцию, при помощи которой периодизирует хронологию эволюции языка, и относит время возникновения слоговго ритма, то есть зарождение человеческой речи, на 10, 7 млн. лет назад (там же, 92-94).

В целом эта идея выглядит плодотворной, но сомнение вызывает периодизация филогенеза и онтогенеза. Если идея будет воспринята и усовершенствована последователями, то она может придать теории глоттогенеза строгие математические формы.





   

Предыдущая статья | Перечень статей | Следующая статья

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1978 – 2018 В.М.Стецюк

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на мой сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 1631

Модифицировано : 14.02.2018

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.